Рукопись, найденная на Сарго́се или Загадочное происшествие в монастыре Сен-Сабо́
весёлая повесть в стихах
16+
Сим автор серьёзно заявляет, что остров Сарго́с, край Сен-Сабо́, а также действующие лица и описываемые события являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальностью случайны. Также автор подчёркивает своё уважение к религиозным институтам и не намекает на какие-либо конфессии и монашеские ордена, описывая монастырь Сен-Сабо́. Упоминаемый орден кармелитов действительно существует. Горы Хермо́н и Карме́ль тоже реальны и расположены в Израиле. Приятного чтения!
Предисловие от автора
Друзья-подруги, вам не терпится, наверно,
Сбежать от мира в тишину печатных строк,
Я задержу вас на минуточку примерно,
За это время вы допьёте свой чаёк.
Была недавно я на острове Сарго́се
(Отсюда морем где-то семь часов пути)
И там в горах нашла пещеру на откосе,
Куда решилась, не без трепета, войти.
Под низким сводом озираясь боязливо,
Я различила в полутёмной глубине
Мешок потрёпанный, и вскоре он учтиво
Рукам поддался и… тетрадку выдал мне.
Вернувшись тут же под уютный полог света,
Я изучила ту старинную тетрадь,
В ней распознала сразу рукопись поэта,
И даже почерк удалось мне разобрать.
В обход каракулей и скетчей непристойных
Поэт читателя к концу неспешно вёл,
Слагая повесть из стишков довольно стройных
Про козни дьявола и женский произвол.
Но правил рифмы невеликий я ценитель,
Здесь вам потребуется истинный знаток,
Я просто книжек доморощенный любитель,
А по диплому музыкант и педагог.
Понять фамилию поэта было сложно,
Какой-то Фо́шкин или, может быть, Фошки́н,
Левее буква изгибалась, "эС", возможно,
Немного ниже красовалось: "дворянинъ".
Там, где по логике должна писа́ться дата,
Страницу портило чернильное пятно,
В глазах историка - немалая утрата,
Но лично мне, друзья-подруги, всё равно.
Как оказалась эта рукопись в пещере -
Загадка века, никому не разгадать,
Но если кто-нибудь заявит о потере,
Конечно, сразу же верну ему тетрадь.
Ну а пока решила я без заморочек
Ту повесть вынести на ваш серьёзный суд,
Рукой редактора прошлась по ней разочек
И приглашаю вас осилить данный труд.
Прилежный автор поработал здесь на совесть...
Но если кто-то обнаружит плагиат,
Мне не звоните! Ведь не я писала повесть,
Поэт же Фо́шкин, значит, он и виноват.
Загадочное происшествие в монастыре Сен-Сабо́, мистическая повесть господина С. Фо́шкина
Действующие лица из окружения господина Фо́шкина:
- сам господин Фо́шкин
- мадам Фо́шкина, жена
- Степашка, слуга
- приятель из Парижа (упоминается)
- Полкашка, любимый пёс (упоминается)
Действующие лица в Сен-Сабо́:
- монахини из местного монастыря
- незваный гость
- местное население
- приезжие воры
Пролог
Тебя заждался я, дражайший мой читатель,
Неужто выкроил ты время для меня?
Вояка бравый или мирный обыватель,
Ну что ж, поехали! Садимся на коня!
Как было б чу́дно услыхать, что ты мужчина!
Но коли дама, не молчи, не страшен грех,
Вот у меня для немоты одна причина -
Мой крепкий сон, зато молчу я лучше всех.
С твоим приходом стала жизнь моя прекрасна!
Я про себя тут начеркаю пару фраз,
Предельно честно, откровенно, беспристрастно,
Одну лишь правду без бахвальства и прикрас.
На вид я муж благообразный, деловитый,
Уже не юн, ещё не стар, люблю собак,
Высок и худ, имею голос басовитый,
Не вор, не скряга, не подлец и не простак.
Я в глупом обществе слыву дурным поэтом,
Но верю - ждёт меня заслуженный почёт,
Мой гений крепнет по известным мне приметам,
Средь них - гадание и численный расчёт.
Капризной музы я неистовый искатель,
Томимый болью поэтических потуг,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Тебя проведать музе явно недосуг".
Пусть не философ, но иду тропой Сократа -
Второй Ксантиппой* наградил меня Творец,
С женой, бывает, обращаюсь грубовато,
К картишкам слаб, а в остальном я образец.
* Ксантиппа - жена Сократа, якобы была зла и сварлива.
Господин Фошкин
I
Про Сен-Сабо́ я расскажу тебе охотно,
То край ничем не примечательных людей,
Однажды летом я кутил там беззаботно
И объезжал не очень диких лошадей.
Там девы резвые смеялись похотливо
И безо всякого смущения души
Утехи плоти предлагали нестыдливо,
Как одалиски у турецкого паши.
Их щёчки нежные, обласканные Флорой*,
Алели радостно и ярко, словно мак,
Их очи светлые, дарёные Авророй**,
Глядели пусто и бездумно, просто так.
* Флора — римская богиня весны и цветов
** Аврора - римская богиня утренней зари
Их ножки гладенькие с грацией умелой
Переступали, да не раз, и мой порог,
У нас ты вряд ли наберёшь в округе целой
Три пары стройных безволосых женских ног.
Пленяли свежестью их брови, груди, уши,
Крутые жопы… Ой, увлёкся что-то я,
Грущу по юности... но хватит бить баклуши,
Поговорим о горькой сути бытия.
Стоял в том чу́дном Сен-Сабо́ одноимённый
Монументальный величавый монастырь,
Забором каменным надёжно обнесённый,
Вокруг огромный неухоженный пустырь.
Слепила роскошь монастырского собора -
Резные шпили, своды арок и витраж,
Портал внушительный для полного набора,
Ну, словом, готики богатый антураж.
Здесь хермони́тки коротали век душевно,
Приняв с достоинством монашеский удел,
(Уверен, дамочки уже трепещут гневно,
От слова стыдного я тоже обалдел).
Но всё невинно здесь, почти как детский лепет,
К тому ж придумано совсем не наобум,
(Совет для дамочек - умерьте гнев и трепет,
Займите чем-нибудь полезным нежный ум).
Всё разъясню и постараюсь покороче,
Для пущей ясности начну издалека...
Ох, что-то силы на исходе, дело к ночи,
А роль рассказчика, поверь мне, нелегка.
Но дух мой счастлив (невзирая на изжогу),
Что в Сен-Сабо́ я твой надёжный поводырь,
Мы завтра вновь с тобой отправимся в дорогу,
Нас ждут великие дела... и монастырь.
II
Мы начинаем путешествие, читатель,
К подножью гор, опять доверившись коню,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Сейчас я знанием тебя обременю".
Зимою снежной поглазеть на это диво,
На го́ру белую под именем Хермо́н,
Спешат паломники, толкаясь суетливо,
Кто с ближних сёл, а кто совсем с других сторон.
У нас красо́ты те давно уже известны,
Хотя отсюда это очень далеко,
Мне говорили, что селянки там прелестны,
Но я и здесь могу найти таких легко.
Вот с горным именем сложилось неудачно,
Словечко грешное какое, вот беда,
Кто обозвал сию снегурочку так смачно,
Мы, вероятно, не узнаем никогда.
Жилось несладко, видно, местным шалопаям,
Совсем хермово… Ой, увлёкся что-то я,
Оставим домыслы учёным краснобаям,
Поговорим о горькой сути бытия.
А на приморской стороне того же края,
За много вёрст от этих хоженых земель,
Надменно высится красавица другая,
Гора зелёная под именем Карме́ль.
Звучит знакомо аж до боли имя это...
Цыганка, кажется... красива и смугла,
Шальной жених её прирезал в цирке где-то,
Совсем изменами беднягу довела.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду Кармен.
Доныне здравствуют монахи-кармели́ты*,
Да пусть пребудет с ними Божья благодать!
Быть может, чем-нибудь они и знамениты,
Но мы не будем их подробно обсуждать.
* Кармели́ты - религиозный орден, основанный монахами, жившими на горе Кармель.
Лишь сообщу тебе строкой немногословной,
Что в некий час они сошли с горы Карме́ль,
Где жили в строгости и благости духовной,
Себе устроив там молельню и постель.
О кармелитах рассуждая поэтично,
На связь с горой хотел я тонко намекнуть,
Надеюсь, вышло с уважением, прилично,
Вот и прекрасно, ну а мы продолжим путь.
Желаешь знать, заинтригованный читатель,
При чём здесь горы, имена, к чему веду?
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Я поимею всех желающих в виду".
Приятель из Парижа
Раскинь умом, дружок, намёков есть с избытком,
И с кармелитами имеется пример...
Ещё подсказка - и горе́, и хермониткам
Не посчастливилось с начальной буквой "хѣръ".
Каурый, тпру! Куда примчал ты нас, коняка?
Зачем же в лес попёр... А ну, скачи назад!
Да не журись, оно бывает в жизни всяко,
Но поспеши, не то седло натрёт мне зад!
III
Итак, есть вывод и убогому понятный,
Что хермонитки взяли имя у горы,
Кто основал их монастырь весьма занятный,
Не помню... нет... хоть провались в тартарары!
Бьюсь об заклад, что это дамачестныхстрогих правил,
А может, было всё совсем наоборот -
Господь блуднице честный выбор предоставил,
Вот и решила сделать в жизни поворот.
Но почему клеймо горы неблагозвучной
На дев поставила безвестная мадам,
Добавив срама их судьбине злополучной?
Тебе ответа я опять, увы, не дам.
Была престранная особенность устава
(Но не для ушек честных жён и матерей) -
Он отбирал девиц не благостного нрава,
А Евы-грешницы порочных дочерей.
Здесь ты подумал: "Что за грязные намёки!"
Так правду молвлю, не для красного словца!
Не трать здоровья на обидные упрёки,
А лучше выпей стопку водки с утреца.
Имели душеньки те формы наливные,
Большие титьки… Ой, увлёкся что-то я,
Давай оставим размышления шальные,
Поговорим о горькой сути бытия.
От блуда девки отучались добровольно,
Не шли, как прежде, у греха на поводу,
В опрятных кельях обретались богомольно,
День посвящая лишь молитвам и труду.
Молились ревностно, трудились аки пчёлки,
Светлея душами на праведном пути,
Опровергали делом все дурные толки,
Чтоб хермониток имя гордое нести.
Там завсегда их проживало по двенадцать,
Не убывало то число и не росло,
А вот в последний раз бесовское тринадцать
Вдруг насчитали всем святым мощам назло!
И приключился этот казус непонятный,
Сейчас скажу... уж не припомню, как давно,
Мон мод дё ви* в ту пору был весьма приятный,
Я жил в Париже, тискалбабдам и пил вино.
* Mon mode de vie (фр.) - мой образ жизни
Здесь ты подумал: "Что ж, нескучные детали,
Больной фантазии нервический полёт",
Так ведь об этом только дети не болтали,
От злой молвы и сам Всевышний не спасёт...
Хермонитки
IV
Три дня спустя...
К тебе вернулся я, заждавшийся читатель!
Прошу пардону за трёхдневный перерыв,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"За это время не созреет и нарыв".
Да не гулял я, было мне не до пленэра,
Меня супруга наказала за отказ,
Так по мордасам отдубасила мегера,
Что лишь намедни приоткрылся левый глаз.
Ты не поверишь, друг, неслыханное дело!
Мадам пыталась уложить меня в постель!
Нахальству бабы этой просто нет предела,
Уж лучше плоть мою ужалит злобный шмель!
Здесь ты подумал: "Кто просил тебя жениться?"
Но на безденежье отцу не возразишь,
Ему приданым полюбилася девица,
И я в слезах покинул радостный Париж.
Её ручищи и коня поднять смогли бы,
Её зубов пренебрежителен оскал,
Её телес весьма причудливы изгибы,
Однако талии никто бы не сыскал.
Мощна, как дуб! На муху вскинулась супруга -
Платьишко треснуло и вылезла спина,
Страшна во гневе - змей икнул бы от испуга,
И поперхнулся бы обедом сатана!
К её воло́сьям вши не льнут и с голодухи,
Пейзаж унылый неприятен и клопам,
А тараканий полк находится не в духе,
Вовсю завидуя её лихим усам.
Листает книжечки, журнальчики, газетки,
Уж лучше б пела, ведьма, Господи прости,
У ней в подругах ходят вдовушки-соседки,
Вот у меня те многознайки не в чести́.
Ну а когда мадам в обед напрётся лука,
То так воняет... Ой, увлёкся что-то я,
Мужьям о жёнах рассуждать, вестимо, скука,
Поговорим о горькой сути бытия.
Мадам Фошкина
V
Поскачем дальше, снисходительный читатель?
Я болтовнёй своей тебя не утомил?
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Ты не пришёл ещё, а я уже без сил".
Вернусь к рассказу про тринадцать хермониток,
Но перед этим осеню себя крестом,
(Убереги меня, Господь, от адских пыток,
Я буду плоть свою обуздывать постом!)
Числа "тринадцать" устрашились все немало,
Но ведь не выгонишь одну из них теперь,
Сестёр не тронули - начальство приказало,
А вот для новых мессалин* закрыли дверь.
* Мессалина - известная своим распутством жена римского императора Клавдия
Но сами девки о беде - ни сном ни духом,
Сновали бойко, как всегда, туда-сюда,
Ценили жизнь в монастыре, по верным слухам,
Хотя скучали по мирскому иногда.
Вели разумно там хозяйства распростые -
Бурёнка тощая, лошадка, куры, сад,
Зимой, бывало, ели супчики пустые,
Но тёплым летом смаковали виноград.
Их платье длинное, размером с покрывало,
Висело грустно чёрным парусом на них,
Фатою белой ткань платочка ниспадала,
Обувка - скромная, роскошеств никаких.
В полдённый час сестрицы петь любили хором,
Мне говорили, так чудесно пел тот хор -
Молитвы, песни, то умильно, то с задором -
Что чуть не лопался от гордости собор.
Их жития была приличная картина,
Цвести и пахнуть мог бы долго тот цветник,
Но как-то летом в ночь безлунную мужчина
К ним в монастырь через забор легко проник.
Здесь ты подумал: "Ах вы, дряни записные!
Какие шлюхи..." Ой, увлёкся что-то я,
Совсем негоже вспоминать слова срамные,
Поговорим о горькой сути бытия.
VI
Вот тут не прав ты, осуждающий читатель,
Прошу, не делай столь сердитого лица,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"У всякой правды существует два конца".
Не возводи ты всей вины на хермониток,
Они безвинны, как весенняя заря,
Скажи, кого не совратил бы злата слиток...
(Ой, тайну выдал я до срока, это зря...)
Давай вернёмся к той безлунной летней ночке,
Когда забрался к нежным девам тот упырь,
Никто не знал тогда... [Зачем ты бьёшь по почке?!]*
Что... подведёт он... [Ай!] дурёх... под монастырь...
* Текст в квадратных скобках [...] - это моменты, когда Фошкин отвлекается от рукописи на реальную жизнь: говорит с женой или со слугой Степашкой.
Как я завидую тебе, мой друг читатель…
Что ты не здесь... [Уймись! Отстань!], а где-то там,
Приволоклась ко мне супруга-надзиратель,
[Кыш, сколопендра... Я сейчас тебе задам!]
Спустя полчаса...
Ну всё, отделался я чудом от мегеры,
Наверняка опять попёрлась с книжкой в сад,
Как тяжело, когда жена не знает меры,
И как божественно, когда ты не женат.
Запру-ка дверь и отдышусь от передряги...
Нельзя поэта так жестоко прерывать!
Руки́ с пером не отрывая от бумаги,
Прилягу тихо, весь избитый, на кровать.
Остановился я, несчастный, на моменте,
Где к хермониткам затесался наглый шнырь*,
(Пардон за кровь мою на этом документе,
Поранил руку мне домашний мой упырь).
* Шнырь - пройдоха, плут, лазутчик
Когда стряпухи за приятным разговором
Несли до трапезной в урочный час еду,
То обнаружили верзилу за собором,
Где он справлял, поганец, малую нужду.
Да-да, вот именно, разгневанный читатель,
Струёй поганой он святыню окроплял,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Раз ищешь славы, то устрой большой скандал".
Стряпухи вскрикнули, застывши, как каменья,
И всё глазели на процесс, пока он тёк,
А тот наглец опорожнился без стесненья,
Им подмигнул да и пустился наутёк.
На эти крики прискакали все дурёхи,
Кто что держал в руках, с собой и притащил,
Ещё тарелок натаскали в суматохе,
Я посмеялся бы, но больно, нету сил.
VII
Но не побег являлся целью негодяя -
Он у помоста замер прямо на ходу,
Туда взлетел, своей сноровкой удивляя,
И оказался у монашек на виду.
Сорвал он шляпу, фортель выкинув ногами,
И поклонился, у груди её держа,
А наши дурочки с куриными мозгами
Открыли рты, как будто конь родил ежа!
Мне говорили, вышел внешностью мерзавец,
Был молод, статен, разодетый в пух и прах,
Иная дама бы сказала, что красавец,
Но я не дама и скажу, что вертопрах.
Его штаны на нём сидели, как влитые,
Камзол старинный, белоснежные чулки,
Сверкали ярко, словно были золотые,
Его роскошные чудны́е башмаки.
Незваный гость
Он распрямился, хермониткам улыбнулся,
Взмахнул руками, как заправский лицедей,
Потом изящно вкруг себя перевернулся
И начал позами смущать простых людей.
Змеёй бесстыдной извивался тот поганец,
Юлой вертелся, наклонялся так и сяк,
Никто не знал, как назывался этот танец,
Бьюсь об заклад, что не кадриль и не гопак*.
* Кадриль и гопак - названия танцев
Рыдали сёстры от восторга без утайки,
Теснясь неловко чёрно-белою толпой,
Но вдруг, тарелки уронив, те негодяйки
К шнырю помчались, как быки на водопой.
Коварный пакостник, услышав гулкий топот,
Определил, что расстарался он не зря,
Закончил пляс и под мятежный бабий ропот
Стрелою бросился к вратам монастыря.
Внезапно шельма спотыкнулся по дороге,
И тут слетел с него один из башмаков,
Но растеряха бег продолжил без тревоги,
Перемахнул через врата и был таков.
Звучит знакомо аж до боли тема эта...
Так было с нищенкой в калошах из стекла:
Теряла всё она, во что была одета,
Ещё неряхой и ленивицей слыла.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду Золушку.
VIII
Тогда все тамошние думали, читатель,
Что так дурачился богатенький сопляк,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Губа не дура, умный лоб, а сам дурак".
Но я в ту глупость не поверил, молвлю честно!
Чай не солома в голове, не сенный стог,
Зато сейчас уже доподлинно известно,
Что это был хоть и не чёрт, но и не Бог.
Стучатся в дверь... Чего им надо, дармоедам...
[Степашка, дурень, не мешай!.. Зовёт мадам?..
Да не морочь мне, олух, голову обедом!
Скажи мегере, я уехал по делам.]
Мы продолжаем обсуждать того танцора...
[Да не ломай ты дверь! На каторге сгною!
Ах, это Вы... У нас не выйдет разговора,
Да из-за Вас я на ногах едва стою!
Вы изнурили мне, мадам, и плоть, и душу!
К столу с убивицей поэта не пойду!
Пусть принесут обед сюда, а также грушу
И стопку водочки на липовом меду.]
Ушла, проклятая... Итак, мы обсуждаем
Того танцора и потерянный башмак,
Я посмеялся бы над этим негодяем,
Но мне вчера рассёк губу домашний враг.
А хермонитки наши больше не бежали,
Брели уныло, как коровы на забой,
Найдя башмак, забыли разом о печали
И над добычею склонились всей гурьбой.
[Степашка, что?.. Принёс обед?.. Входи смелее!
А где же водка? Что, мегера не дала?..
Скажи, а груши не нашлось там поспелее?]
Такие грустные, дружок, мои дела.
Степашка
Спустя полчаса...
[Что за обед такой, морковка да капуста,
Суп пересоленный, прозрачный, как вода,
Всё проглотил, а в животе, как прежде, пусто,
Эй ты, супружница, где сытная еда?
Не заслужил?! А ну, умолкни, дьяволица!
Да без меня бы ты осталась на бобах!
И дёрнул чёрт меня на нищенке жениться!
Живёшь, бесстыдница, на мужниных хлебах!..
Твоё приданое спустил я на картишки?!
Враньё, неправда, клевета, навет и ложь!
Сама все денежки профукала на книжки!
Не приближайся, стой!.. А ну, меня не трожь!]
Благодарю за сострадание, читатель...
Сейчас бы взять да и сбежать куда-нибудь!
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Уносишь ноги - руки тоже не забудь".
IX
Давай вернёмся к башмаку и тем дурёхам...
Мне говорили, что не виделось конца
Слезам-восторгам, пискам-визгам, ахам-охам
Всего лишь навсего над туфлей шельмеца.
Но этот хлыщ, похоже, был преважной пташкой,
Ведь башмачок-то оказался непростым -
Изящной формы, с каблуком, квадратной пряжкой,
Он был не кожаным, а чисто... золотым!
Звучит знакомо аж до боли рифма эта...
Шла речь о чём-то не простом, а золотом...
Там крыса злобная по прихоти сюжета
Яйцо мужицкое поранила хвостом.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду сказку про Курочку Рябу.
Башмак из злата весил фунтов, может, восемь,
А тот паршивец даже два таких носил,
Теперь себя мы, поднимая брови, спросим:
Как и на пляски у него хватило сил?
Иной мудрец бы подивился странной силе,
Но коль смекалка есть - не нужен острый ум,
Из чьей-то кельи дуры тряпку притащили
И свой трофей поволокли на ней без дум.
Влачили дурочки башмак в собор родимый,
В пути решая, где хранить им сей предмет,
Желала каждая его себе любимой,
И посему им выпал рок держать совет.
Простая истина нашлась в горячем споре
(Где ложь не справится, там истина солжёт) -
Так и остался башмачок стоять в соборе,
Ведь лучше Господа никто не сбережёт.
Ты скверно выглядишь, измученный читатель,
Не занемог ли? Почему усталый вид?
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Болеть не сто́ит, потому что не стои́т".
А ну, воспрянь, дружок, поэту сделай милость!
Припасено тут для тебя немало строк,
Пусть иногда я и сбиваюсь на унылость,
Но обещаю, что закончу повесть в срок.
[Степашка, ты?.. А что за снедь в руках, откуда?..
Мадам ушла, и ты мясное мне принёс?..
Ты у Полкашки отобрал?! Вот чудо-юдо...
Я голодаю, но зато пирует пёс.
Любезный, вот тебе пятак - твоя награда,
А это мясо положи мегере в суп.]
Слуга и пёс - суровых дней моих отрада...
Но пёс лишь лает, а добряк Степашка глуп.
Спокойной ночки, засыпающий читатель,
Раз ты умаялся, так, значит, отдохни...
Да и во мне уже сомлел стихомаратель,
И сам я тоже одурел от болтовни.
X
Пришло к нам утречко - хмельное, озорное,
Мы после завтрака, дружок, поговорим,
А настроеньице такое недурное,
Ведь я читателем своим боготворим.
[Степашка, чаю принеси-ка мне, любезный,
И не забудь: сегодня супа я не ем,
Мадам, молчите, разговоры бесполезны,
Когда Вы здесь, то я для Вас и глух, и нем.]
Готов в дороженьку, проснувшийся читатель?
Надеюсь, вволю насмотрелся сладких снов?
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Немного сна - и я опять на всё готов".
А хермонитки так и жили безгреховно,
Сверкал в соборе башмачок их золотой,
В одной из ниш его поставили любовно,
И он стоял там, как какой-нибудь святой.
Увы, как водится и в сказке, и в былине,
Недолго длилась распрекрасная пора,
Через неделю, по загадочной причине,
У них затеялась престранная игра.
То скиснет сразу молоко из-под коровы,
То неожиданно осыплется забор,
То у лошадки заржавеют все подковы,
То на́ пол статую уронит их собор.
Бельё не сохло, гнили фрукты, дохли куры,
А каша к завтраку сгорала вся дотла,
Носились вихрем наши праведные дуры,
Пытаясь выправить плачевные дела.
Но до того рассвирепели те делишки,
Что озвери́лся прежде стройный женский хор,
Теперь от пения их плакали детишки,
А двери сами запирались на запор.
Вдруг две альты́ заблеют, словно два барана,
Вдруг запевала звонко выдаст петуха,
Вдруг их пресамая высокая сопрана
Так рыкнет басом, что недолго до греха.
Та пискнет мышью, эта взвоет серым волком,
Другая вовсе рёв издаст, как бегемот,
Хоть стой под дверью, всё равно не скажешь толком -
Шумит зверинец или хор святой поёт.
XI
Такое чувство, что башмак всему причиной,
Ведь перед ним была картинка хороша,
В святой обители запахло чертовщиной,
Мне это ясно, как и то, что я... - левша!
Дай разобраться в предыдущем эпизоде...
Рукою правой я рисую и пишу,
Тогда правшой являюсь в некотором роде...
Наверно, рифма подсказала мне "левшу".
Звучит знакомо аж до боли слово это...
Слепой мужик там смастерил подковы вше...
А, это ж басня знаменитого поэта!
О мелкой твари из железа и левше.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду рассказ Николая Лескова "Левша" ("Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе").
Беда опять волной накрыла хермониток -
Натёрли платья им подмышки как-то вдруг,
Понять причину вовсе не было попыток,
Но появилася задумка у подруг.
Слетели тряпки надоевшие с сестрёнок
Под тем предлогом, что малы и коротки́,
Платочки белые спорхнули с головёнок,
Слетели с ножек их простые башмаки.
Здесь ты подумал: "Ведь недаром потаскухи,
Неужто голые ходили по двору?"
Конечно, нет, но, как рассказывают слухи,
Наряд их новый был похлеще, чем в миру.
Тебе не верится, скептический читатель?
Обновки девок описать тогда позволь,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Я платьем нищ, зато манерами - король".
[Мадам, не прячьтесь и за дверью там не стойте...
Когда и с кем про голых баб я говорил?
Своим молчанием меня Вы удостойте,
На Вашу ревность нет ни времени, ни сил.]
XII
Так вот, продолжим мы беседу про одежду,
Как мне печально, не могу и передать,
Ты, всяк читающий, оставь свою надежду,
Что возвратятся к сёстрам тишь да благодать.
Ну а с тряпьём творилась там неразбериха,
Откуда ж новое взялось у них потом?
Ведь обе местные модистка и портниха
Всё отрицали и кляли́сь перед крестом.
На тот вопрос, увы, доселе нет ответа,
Но раз желаешь, опишу их верх и низ,
Упомяну тут все детали туалета,
За твой целковый (лучше два) - любой каприз!
Итак, с чего же мне начать, с какого боку?
Начну, как водится у прочих, с головы,
Всю правду вывалю, без пошлого намёку,
Довольно с девонек жестокости молвы.
Напоминаю, мой читатель, для проформы,
Что все платочки полетели за плетень,
Их место занял хрюндибо́бер странной формы,
Его я здесь нарисовал, но вышел пень.
Надень на тыкву где-то среднего размера
Остроконечный чёрный узенький мешок
И прилепи к нему для пущего примера
Полоску жёсткую, пошире, чем вершок*.
* Похоже, Фошкин здесь описывает ведьминскую шляпу.
Ну что, родименький, представил ту картину?
Увидев это, и с пилюлей не заснёшь,
Да, кстати, надо приказать сменить перину...
[Степашка, с кем ты там? Устроили галдёж…]
[Сама мадам пришли! Чего же Вы хотели?
Ах, принесли мне Ваш крыжовенный пирог...
Его я пробовал уже на той неделе,
Премерзкий вид, по вкусу - кожаный сапог...
Мадам, не плачьте... Будто мало мне тут лиха!
Ну хорошо, поднос оставьте у дверей...
Теперь идите... Слышь, Степашка, только тихо,
Возьми и выкинь эту дрянь... да поскорей!]
XIII
Её крыжовенный пирог - такая гадость...
Мы обсуждаем новый сестринский наряд
Юнцам зелёным и распутникам на радость,
О нём не зря же с придыханьем говорят.
Готов к сюрпризам, предвкушающий читатель?
Тогда мы пустимся в решительный галоп,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Что б ты ни делал, всё равно укусит клоп".
[Степашка, пень глухой, а что у нас с обедом?
Я так и буду дожидаться день-деньской?..
Уже готов? Тогда иди, я буду следом,
Живот от голода урчит, как зверь какой.]
Мегеры нет в столовой... в пику мне, конечно...
[Скажи, Степашка, где зловредная мадам?..
Ах, значит, "в комнате рыдают безутешно"...]
Ну, погоди! Сейчас урок ей преподам!
[Откройте, живо! Почему Вы не в столовой?!
А что за вид... Да Вы больны! Мне... это... жаль,
У Вас и блеск в глазах какой-то нездоровый...
Не прекословьте, а накиньте лучше шаль!
Я Вам за хворь сегодня сделаю поблажку,
Но беспокоиться о Вас охоты нет,
Хотя всегда душой болею за Степашку,
А псу Полкашечке скормил бы свой обед.
Ну что опять, мадам? Зачем рыдаем снова?
Так я пойду уже?.. Остаться с Вами тут?..
Всё, по́лно плакать... нет причины, право слово,
Капризы Ваши скоро в гроб меня сведут.]
Ох, сколько тратится на жён душевной силы...
Но разве ценит баба времечко моё?
Ах, как же были бесполезны и унылы
Все те часы, что я потратил на неё...
XIV
Уф, я наелся за обедом до икотки,
Мне подремать бы в тишине часок-другой,
Как видно, сдуру перепил медовой водки...
Но ты важнее сна, читатель дорогой.
Про хермониток и наряд их нечестивый
Я продолжаю свой рассказ тебе, дружок,
А ты взамен тогда, как малый справедливый,
Покроешь полностью мой карточный должок.
Плащом служила широченная хламида,
Пристойно-чёрная, с разрезом впереди,
Она была вполне монашеского вида,
Всё прикрывала по бокам и позади.
Когда снимали наши дурочки хламиду,
И не поэт нашёл бы рифму букве "ять",
Как не посетовать на горькую планиду*,
Что не позволила мне это увидать.
* Планида (устар.) - судьба, участь
Свезло девицам, что тогда стояло лето,
Не то бы тут же завершился наш сюжет,
Одни б сказали - что-то да на них надето,
Но вот иные бы сказали - вовсе нет.
Представь-ка дамочку, одетую в сорочку,
Чтоб та кончалась где-то около пупа,
(Пренеприятно провела бы дама ночку,
Зато вот радость охватила бы клопа).
И чтоб сорочка прижималась плотно к телу,
С изрядным вырезом, совсем без рукавов*,
А кто увидит сей пейзаж, тому пострелу
Грозит немедленное вздутие штанов.
* Похоже на описание современной короткой женской майки.
Тот верх - от дьявола иль плод чужого сглаза,
Но аппетитный... бывшим грешницам под стать,
Иной святоша помолился бы три раза,
А я бы взял и... ух!.. не буду уточнять.
Бесовской наглости порою нет предела,
Но это цветики, клубничка впереди,
Теперь черёд дошёл до нижней части тела,
И посему ты расслабляться погоди.
Давай пониже мы опустимся глазами
И там увидим... А почти что ничего,
Не поразить меня ни юбкой, ни штанами,
Но сей вещицы не видал я до того.
И всё ж полчасика вздремну, родной читатель,
Устал геройствовать твой верный паладин,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Ты должен спать, когда в постели ты один".
XV
Через некоторое время...
Ах, как безмерно я скучаю по Парижу...
Какой-то шум... Что за осёл шныряет там?
Пойду взгляну... Ну и кого же здесь я вижу!
Я вижу здесь свою бесценную мадам.
[Куда идёте, для кого такое платье?..
Что означает "я к соседям, просто так"?..
Играть в шарады*? Сын их будет?.. Вот проклятье!
Вы что, считаете, Ваш муж - слепой дурак?
* Шарады - салонная игра
В Вас изменилось что-то... странно, непонятно,
Я чую носом, это вовсе не к добру,
Вы не пойдёте, говорю Вам это внятно,
Да я скорее на пороге здесь помру.
Пускай без Вас играют в эти... ну... шарады!..
Куды попёрлась, не пойдёшь ты никуда!..
Не говорите мне, чему Вы там не рады,
Я не для радости Вас замуж брал сюда.
Вся причесалась, разоделась, в платье смелом,
Вы для меня так не стараетесь, мадам!
Сидите дома и займитесь лучше делом...
Каким? Неважно, но уйти я Вам не дам.
Пирог состряпайте, уж милость окажите,
Нет, не с крыжовником, а с мясом пожирней,
Всё на обед ушло?.. Тогда, мадам, вяжи́те!
Мне нужен шарф, а лучше два, да подлинней.]
Ишь, распустилась мне... И что же с ней творится?
А в этом платьице не так уж и плоха...
О чём я думаю? Она же дьяволица...
Пойду стихи писать, подальше от греха.
XVI
Я возвращаюсь к одеяниям безбожным
Сестёр, с которыми случилася напасть,
Мы к ним заедем с тылу ходом осторожным,
Держись покрепче, чтоб с коняги не упасть.
Представь-ка дамочку в коротких панталонах,
Ещё короче.... покороче... до конца...
Да-да, короче, чем в борделях и притонах,
Отвисла б челюсть там не только у юнца.
Пренебрегая всеми нормами морали,
Они лепились к заду, словно кожура,
Небесным цветом взоры жадные ласкали
И награждали видом женского бедра.*
* Один в один описание джинсовых шорт.
А также доступ открывался там свободно
К филейной части, а точнее к двум частям,
И насладиться видом мог бы кто угодно,
Что удивляться разгоревшимся страстям!
Зады девиц так впечатлили всех, читатель,
Что перемыла им все косточки молва,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Чем больше задница, тем меньше голова".
Те панталоны были сшиты из дерюги,
А для сорочек взяли тоненькую ткань,
Вот так одеты были девоньки-подруги,
На ум приходит лишь казарменная брань.
Погоревали мы над верхом и над низом,
Над их обувкой погрустить пришла пора,
Я удивлю тебя ещё одним сюрпризом,
Ведь на подарки жизнь богата и щедра.
XVII
[Степашка, бес тебя возьми, ступай отсюда!
Ах, это Вы, мадам, входите, коль пришли,
Несёте груши?.. Для меня?.. Вот это чудо!
И где же спелые такие Вы нашли?
Дать Вам газету? Вот, читайте заголовки,
Статьи не надо, их писали не для дам,
У Вас и так уже полно́дерьмавсего в головке,
Я баб люблю, но незатейливых, мадам.
Прошу пардону... ляпнул глупость... сбился с мысли...
Я не люблю... люблю не баб... Что я несу!
Наверно, голоден, мозги совсем прокисли,
Скажите лучше, а обед в каком часу?
Вы зря смеётесь, мы закончили беседу,
Но у меня есть пожелание одно…
Наденьте платьице... то смелое... к обеду,
Оно... подходит Вам, мне нравится оно.
Как стол накроют, шлите сразу же Степашку...]
А мы вернёмся к хермонитовским страстям,
Пришпорим славного каурого коняшку
И понесёмся к странным девичьим лаптям.
Что интересного сказать про лапти эти…
Из кожи, белые, а спереди шнурки,
Без каблуков, как носят маленькие дети,
Подошва толстая, и сами велики́.
Везде широкие, в носке и в серединке,
Как называются, история молчит,
Они не туфли, не калоши, не ботинки,
Да и не лапти вовсе, в целом - грубый вид.*
* По описанию очень напоминает кроссовки.
Тебе не нравится обувка их, читатель?
(Степашка, стой! Что на обед? Опять бульон?!)
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Когда не нравится, то молча выйди вон".
Хермонитки после преображения
XVIII
Теперь, дружок, ты представляешь архиясно
Всё непотребство, что творилось у сестёр,
Вот так живёшь себе спокойно и прекрасно,
Но вдруг приходят разом горе и позор.
Прошлялись дуры в этой, грех сказать, одежде
Ещё неделю, порождая гнев и страх,
Молились, пели, суетились - всё, как прежде,
Но план безбожный созревал в их головах.
А может, дьявол здесь отметился, читатель,
И не имели девки плана своего,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Раз видишь зад, то он не твой, скорей всего".
Когда завыли вдруг в селении дворняги,
Услышав шум со стороны монастыря,
Туда проворно побежали работяги,
Оставив труд, и оказалось, что не зря.
Орали куры, в стойле лошадь ржала звонко,
Там не осталось ни соломинки у ней,
Мычала жалобно болезная бурёнка,
Ведь не доили горемыку пару дней.
Пусты́ стояли монастырские лачуги,
В соборе, кельях и садочке - никого,
Два дня проворные крутились по округе,
Но ни следочка, ни платочка - ничего.
Пока проворные туды-сюды метались,
Ища сестёр и копошась в их барахле,
Тринадцать баб того села не досчитались
В своих домишках по одной большой метле!
Как только новость передали тем проворным,
Догадка страшная пронзила их умы,
Помчались прочь они во страхе непритворном,
Неслись головушки сломя, как от чумы.
Смертельный ужас охватил округу вскоре,
Один вздыхал, второй рыдал, стонал другой,
Все позабыли про башмак в святом соборе
И лишь молились, чтобы к ним пришёл покой...
Покой и нам не повредит сейчас, читатель,
Не так-то просто дур искать по всем углам,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Когда совсем уж невтерпёж - шерше ля фам".
XIX
Ну а сейчас я сообщу дурные вести,
Хотя нетрудно тут смекнуть и дураку,
Что хермонитки стали ведьмами все вместе,
Пока иные отдыхали на боку.
Чуть позже кумушки шептались на досуге,
Что в небе видели исчезнувших девиц,
На мётлах краденых порхали те подруги,
Своими космами распугивая птиц.
Так увлечённо меж собой они играли,
Что в небе долго раздавался звонкий смех,
Но постепенно растворились в синей да́ли,
И с той поры никто не видел их потех.
Видать-то, может, не видали техсучёнокбабёнок,
Зато слыхали странный хохот по ночам,
А может, люди всё напутали спросонок,
Как хочешь, верь или не верь чужим речам.
Но иногда роняли дьявольские птички
То хрюндибо́бер, то хламиду, то башмак,
Селяне бойко подбирали те вещички,
Потом приезжим уступали за медяк.
[Степашка, сгинь!.. Чего ты ждёшь, дурак щербатый?..
Мадам зовёт меня? А что, уже обед?
Подай мне зеркало... какой же я косматый...
Приглажу патлы хоть, а то, как людоед...]
[Так много блюд, мадам... но вот что мне забавно -
Куда же делся столь любимый Вами лук?..
Уже не любите? Ну что же, это славно!
Вы раньше запахом распугивали слуг.
Обед был чудо как хорош... я (ик!) доволен,
(Хотя желудок был не очень рад грибам),
Теперь извольте дать мне руку... нет, не болен...
Да не ко лбу её тяните, а к губам!
Зачем Вы в сад пошли?.. Прогулки всем полезны?
Тогда и мне полезны, скоро подойду,
Ну а пока, мадам, уж будьте так любезны -
Всё это время оставайтесь на виду.]
Пока жена глядит на розочки-цветочки,
Я эту главку дописать скорей хочу,
Раз доскакали мы, дружок, до этой строчки,
Ещё четыре будет точно по плечу.
Крыла́ми день лениво хлопает, читатель,
А мы в саду передохнём - и снова в путь!
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Умоем руки и приляжем отдохнуть".
XX
Когда ворам заезжим местный плут в запале
Сболтнул про ту́флю и девиц, сбежавших прочь,
То в монастырь они, бесстрашные, погнали,
Чтоб слиток злата поскорее уволочь.
А дверь соборная была уже открыта...
Когда грабители проникли в храм пустой,
То увидали там… огромное копыто
На месте туфельки изящной золотой.
Оно искрилось в полутьме, красой блистая,
Но красота его не божия была,
В нём разглядела злонамеренная стая
Копыто чёрного гигантского козла.
Та мерзопакость находилась в той же нише,
Где хермонитки разместили свой башмак,
А злато сгинуло, как будто сгрызли мыши,
Вот так попали воры пришлые впросак.
И как бы парни поживиться ни хотели,
Всё ж побоялись трогать дьявольский предмет,
Где находилась штука чёртова доселе,
Там и пылилась бы ещё две сотни лет.
Но в ту же ночь без всякой видимой причины
Заполыхал костром готический собор,
А следом вспыхнули сарайки для скотины,
Садочек, кельи, даже каменный забор.
Горело яростно всю ночь, без перерыва,
Огонь бесился лютым зверем досветла,
Спасти собор у люда не было порыва,
Теперь считался он у них приютом зла.
А животины, хоть и бедные умишком,
Удрали скопом на соседние поля,
Их отловили, разобрали по домишкам -
И скот пристроен, и не стоил ни рубля.
Теперь, где было и отрадно, и привычно
Увидеть женский хермонитский монастырь,
Там увеличился в размерах неприлично
Богопротивный неухоженный пустырь.
Селяне дали объяснение простое:
Пожар, мол, замысел бесовского ума,
Но, мол, вмешалось провидение святое
И их самих уберегло, и их дома.
Одна лишь тайна до сегодня не раскрыта:
Что за болван невинный край так обозвал,
Ведь "сен" - святой, "сабо́" - башмак или копыто*,
Тем и накли́кал на сестёр дурной финал.
* Сен-Сабо́ (фр. Saint-Sabot) - Святой башмак или Святое копыто
Какое мрачное развитие сюжета:
Святые ведьмы, осквернение, поджог...
Но не печалься, а прими-ка от поэта
Слегка фривольный, но счастливый эпилог.
Эпилог
Твоё внимание, читатель, мне бесценно,
Ты хочешь знать, как здесь идут мои дела,
Случилось страшное, призна́юсь откровенно,
Моя жена... меня... со мной... переспала!
Мадам заранее продумала победу,
Ходила смирно, как послушная овца,
И ежедневно предлагала мне к обеду
Холодной водочки и жирного мясца.
Но в этот раз обильно устриц подавала -
Они мужчин располагают на лямур,
Лила́ шампанское мне сразу в два бокала,
Я от него и весельчак, и балагур.
Меня без спросу эта тихая овечка
Взяла насилием в один злосчастный миг,
Она терзала мне рукой... одно местечко,
Да так, что быстро я... готовности достиг.
Была настойчива супруга чрезвычайно,
А я вдруг спьяну женской ласки захотел,
И ненароком, как-то так совсем случайно
Произошло у нас с мадам слиянье тел.
Да не влюбился я, насмешливый читатель!
Клянусь Степашкой, ну прошу тебя, поверь!
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Сама невинность, но в постели просто зверь".
Жена из дуба обратилася в берёзку,
Фигурка стройная и талия под стать,
Под носом - гладко, кудри убраны в причёску,
Но, как и прежде, любит книжки полистать.
Похорошевшая мадам Фошкина
Она призналась, увлечённая порывом,
Что просмотрела эту рукопись тайком,
Себя винила в темпераменте драчливом
И там мне гладила, где била кулаком.
Ты помнишь день, когда мадам рыдала тяжко,
А я всё принял за болезное нытьё?
Так вот, тогда она и мучилась, бедняжка,
Прочтя главу, где я описывал её...
Теперь в уме одни лишь страсти, вздохи, стоны,
И каждый день в опочивальне чехарда,
Пиит* пал жертвой необузданной горгоны,
Ревнивой музой я покинут навсегда!
* Пиит (устар.) - поэт
В душе скончался романтический мечтатель,
Уж не избавиться от крепких женских пут,
Как мне говаривал парижский мой приятель:
"Доверься женщине - и тут тебе капут".
Мадам следит за мной и вправду, как орлица,
Но в остальном у нас достойная семья,
Коль повезёт - то и ребёночек родится,
Такой же умный и талантливый, как я.
А если всё-таки верну беглянку-музу,
То посажу её немедля под замóк,
Надзор жены с недавних пор мне не в обузу,
Вдруг те ревнивицы поладят... дай-то бог.
Ну что ж, прощай, мой конфидент и вдохновитель,
Ты стал мне другом, я вернее не найду...
Меня зовёт к себе домашний совратитель,
[В опочивальню, дорогая? Я иду...]
Конецъ
Лариса Хазанович-Зеленская 