Рукопись, найденная на Борбо́се или Загадочное происшествие в монастыре Сен-Сабо́
весёлая повесть
16+
Сим автор серьёзно заявляет, что остров Борбо́с, край Сен-Сабо́, а также действующие лица и описываемые события являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальностью случайны. Также автор подчёркивает своё уважение к религиозным институтам и не намекает на какие-либо конфессии и монашеские ордена, описывая монастырь Сен-Сабо́. Упоминаемый орден кармелитов действительно существует. Горы Хермо́н и Карме́ль тоже реальны и расположены в Израиле. Приятного чтения!
Предисловие
Друзья-подруги, вам не терпится, наверно,
Сбежать от мира в тишину печатных строк,
Я задержу вас на минуточку примерно,
Лишь пару слов скажу по теме, и - молчок!
Была я в отпуске на острове Борбо́се,
(Отсюда морем где-то семь часов пути),
И там в горах нашла пещеру на откосе,
Куда решилась не без страха я войти.
Вдали от входа, в полутьме сырой тоскливо
Льняной мешочек жался к каменной стене,
А миг спустя, открытый мной нетерпеливо,
Тетрадь старинную явил он гордо мне.
Вернувшись тут же под уютный по́лог света,
Я с интересом изучила ту тетрадь,
В ней распознала сразу рукопись поэта,
И даже почерк удалось мне разобрать.
Сквозь лес помарок и рисунков непристойных
Вились без устали кудрявые слова,
Слагая повесть из стишков довольно стройных
С толикой мистики и долей хвастовства.
Но правил рифмы невеликий я ценитель,
Здесь вам потребуется истинный знаток,
Я просто книжек доморощенный любитель,
А по диплому музыкант и педагог.
Понять фамилию поэта было сложно,
Какой-то Фо́шкин или, может быть, Фошки́н,
Левее буква изгибалась, "эС", возможно,
Немного ниже красовалось - "дворянинъ".
Там, где по логике должна писа́ться дата,
Страницу портило чернильное пятно,
В глазах историка - немалая утрата,
Но лично мне, друзья-подруги, всё равно.
Как оказалась эта рукопись в пещере -
Загадка века, никому не разгадать,
Но если кто-нибудь заявит о потере,
Конечно, сразу же верну ему тетрадь.
Ну а пока решила я без заморочек
Те строки вынести на ваш серьёзный суд,
Рукой редактора прошлась по ним разочек
И приглашаю вас осилить данный труд.
Радивый автор поработал здесь на совесть...
Но если кто-то обнаружит плагиат,
Мне не звоните! Ведь не я писала повесть,
Поэт же Фо́шкин, значит, он и виноват.
Это я
Действующие лица из окружения господина Фо́шкина:
- сам господин Фо́шкин
- мадам Фо́шкина, жена
- Степашка, слуга
- приятель из Парижа (упоминается)
- Полкашка, любимый пёс (упоминается)
Действующие лица в Сен-Сабо́:
- монахини из местного монастыря
- незваный гость
- местное население
- приезжие воры
➽───────────────❥
Загадочное происшествие в монастыре Сен-Сабо́
Пролог
Тебя заждался я, дражайший мой читатель,
Неужто выкроил ты время для меня?
Вояка бравый или мирный обыватель,
Скорей поехали, садимся на коня!
Мне было б радостно узнать, что ты мужчина,
Но коли нет, так не молчи, не страшен грех,
Вот у меня для немоты одна причина -
Мой крепкий сон, зато молчу я лучше всех.
С твоим приходом стала жизнь моя прекрасна!
Я про себя тут начеркаю пару фраз -
Предельно честно, откровенно, беспристрастно,
Одну лишь правду без бахвальства и прикрас.
Слыву я в обществе посредственным поэтом,
Но скоро ждут меня и слава, и почёт,
Мой гений крепнет и растёт по всем приметам,
Таких примет веду я тщательный учёт.
Капризной музы я неистовый искатель,
Томимый болью поэтических потуг,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Тебя проведать музе явно недосуг".
Я не философ, но иду тропой Сократа* -
Второй Ксантиппой** наградил меня Творец,
С женой, бывает, обращаюсь грубовато,
К картишкам слаб, а в остальном я - образец.
* Сократ - древнегреческий философ
** Ксантиппа - жена Сократа, якобы была зла и сварлива.
Господин Фошкин
I
Про Сен-Сабо́ я расскажу тебе охотно,
То край ничем не примечательных людей,
Однажды летом я кутил там беззаботно
И объезжал не очень диких лошадей.
Там девы резвые смеялись похотливо
И безо всякого смущения души
Утехи плоти предлагали нестыдливо,
Как одалиски у персидского паши́.
Их щёчки нежные, обласканные Флорой*,
Алели радостно и ярко, словно мак,
Их очи светлые, дарёные Авророй**,
Глядели пусто и бездумно, просто так.
* Флора — римская богиня весны и цветов
** Аврора - римская богиня утренней зари
Их ножки гладенькие с грацией умелой
Переступали да не раз и мой порог,
У нас ты вряд ли наберёшь в округе целой
Три пары стройных безволосых женских ног.
Пленяли свежестью их груди, брови, уши,
Крутые жопы… ой, о чём же это я?
Мы отвлеклись немного, хватит бить баклуши,
Поговорим о горькой сути бытия.
Стоял в том чу́дном Сен-Сабо́ одноимённый
Монументальный величавый монастырь,
Забором каменным надёжно обнесённый,
Вокруг огромный неухоженный пустырь.
Слепила роскошь монастырского собора -
Резные шпили, своды арок и витраж,
Портал внушительный для полного набора,
Ну, словом, готики богатый антураж.
Здесь хермони́тки обитали задушевно,
Приняв с достоинством монашеский удел,
(Уверен, дамочки сейчас трепещут гневно,
От слова стыдного я тожеохреобалдел.)
Но всё невинно здесь, не сто́ит делать драмы,
К тому ж придумано совсем не наобум,
А посему умерьте гнев и трепет, дамы,
Займите чем-нибудь полезным нежный ум.
Всё разъясню и постараюсь покороче,
Для пущей ясности начну издалека...
Но не сегодня, я устал, и дело к ночи,
А роль рассказчика, поверь мне, нелегка.
Как повезло тебе, любезный мой читатель,
Что в Сен-Сабо́ я твой надёжный поводырь,
Ведь то единственный (уж так решил Создатель)
Был в мире женский хермонитский монастырь.
Собор хермонитского монастыря
II
Начну рассказ тебе обещанный, читатель,
Позволив резво по гора́м скакать коню,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Я лишним знанием тебя обременю."
Зимою снежной поглазеть на это диво,
На го́ру белую под именем Хермо́н,
Стремятся люди, как и местного разлива,
Так и паломники со всех других сторон.
У нас красо́ты те давно уже известны,
Хотя отсюда это очень далеко,
Мне говорили, что селянки там прелестны,
Но я и здесь могу найти таких легко.
А с горным именем сложилося неловко,
Словечко грешное какое, вот беда,
Кто был творцом сего срамного заголовка,
Мы не узнаем, мой читатель, никогда.
Жилось несладко, видно, местным шалопаям,
Совсем херово… ой, о чём же это я?
Оставим домыслы учёным краснобаям,
Поговорим о горькой сути бытия.
А на приморской стороне того же края,
В часах дороги от хермоновых земель,
Надменно высится красавица другая,
Гора зелёная под именем Карме́ль.
Звучит знакомо аж до боли имя это...
Цыганка, кажется... красива и смугла,
Шальной жених её прирезал в цирке где-то,
Сама изменами беднягу довела.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду Кармен.
Доныне здравствуют монахи-кармели́ты*,
(Да пусть пребудет с ними Божья благодать!)
Быть может, чем-нибудь они и знамениты,
Но мы не будем их подробно обсуждать.
* Кармели́ты - религиозный орден, основанный монахами, жившими на горе Кармель.
Лишь сообщу тебе, внимательный читатель,
Что те монахи снизошли с горы Карме́ль -
Там жил когда-то их духовный основатель,
Устроив место для молитвы и постель.
О кармелитах рассуждая поэтично,
Хотел я тонко намекнуть про связь с горой,
Надеюсь, вышло с уважением, этично,
А то неловко получается порой.
Желаешь знать, заинтригованный читатель,
Причём Хермон здесь, и к чему же я веду?
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Я поимею всех желающих в виду."
Приятель из Парижа
Ты сам не понял? Я намёков дал с избытком
И с кармелитами привел тебе пример...
Лови подсказку - и горе́, и хермониткам
Не посчастливилось с начальным слогом "хер".
(Каурый, стой! Куда примчал ты нас, коняка?
Зачем же в лес попёр... А ну, скачи назад!
Да не журись, оно бывает в жизни всяко...
Но поспеши, не то седло натрёт мне зад!)
III
Итак, есть вывод и убогому понятный,
Что хермонитки взяли имя от горы,
А кто создал их монастырь весьма занятный -
Хранит история секрет до сей поры.
Бьюсь об заклад, что это набожная дама...
А может, было всё совсем наоборот -
Случилась с грешницей трагическая драма,
И та решила сделать в жизни поворот.
Но почему ярлык горы неблагозвучной
На дев навесила безвестная мадам,
Добавив срама их судьбине злополучной?
Тебе ответа я опять, увы, не дам.
Была престранная особенность устава,
(Но не для ушек честных жён и матерей),
Он отбирал девиц не благостного нрава,
А только Евы низко падших дочерей.
Здесь ты подумал: "Что за грязные намёки!",
Так правду молвлю, не для красного словца,
Не трать здоровья на суровые упрёки,
А лучше выпей стопку водки с утреца.
Имели душеньки те формы наливные,
Большие титьки… ой, о чём же это я?
Давай оставим размышления шальные,
Поговорим о горькой сути бытия.
От блуда девки отучались терпеливо,
Не шли, как прежде, у греха на поводу,
В опрятных кельях обретались молчаливо
И предавались лишь молитвам и труду.
Молились ревностно упорные сестрицы,
Светлея душами на праведном пути,
И становились де́ла Божья мастерицы,
Чтоб хермониток имя гордое нести.
Там завсегда их проживало по двенадцать,
Не убывало то число и не росло,
А вот в последний раз бесовское тринадцать
Вдруг насчитали всем святым мощам назло!
И приключился этот казус непонятный,
Уж не припомню, если честно, как давно,
Мой мод де ви* в ту пору был весьма приятный,
Я жил в Париже, тискал баб и пил вино.
* Mode de vie (фр.) - образ жизни
Здесь ты подумал: "Что ж, нескучные детали!
Больной фантазии нервический полёт!",
Но в Сен-Сабо́ об этом все тогда болтали,
Ведь от молвы и сам Всевышний не спасёт...
Хермонитки
IV
Пять дней спустя...
К тебе вернулся я, заждавшийся читатель!
Прошу пардон за пятидневный перерыв,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"За это время не созреет и нарыв."
Да не гулял я, было мне не до пленэ́ра*,
Моя жена вошла в чувствительный экстаз,
Меня так в харю отдубасила мегера,
Что лишь намедни приоткрылся правый глаз.
* Пленэ́р (plein air фр.) - художественный термин, означает - "на открытом воздухе".
Ты не поверишь, друг, неслыханное дело!
Мадам пыталась уложить меня в постель!
Нахальству бабы этой просто нет предела,
Уж лучше плоть мою ужалит злобный шмель!
Здесь ты подумал: "Кто просил тебя жениться?",
Но на безденежье отцу не возразишь,
Ему приданым полюбилася девица,
И я в слезах покинул радостный Париж.
Её ручищи и меня поднять смогли бы,
Её зубов пренебрежителен оскал,
Её телес настоль причудливы изгибы,
Что я подобных никогда и не видал.
К её воло́сьям вши не льнут и с голодухи,
Пейзаж унылый неприятен и клопам,
А тараканы прибегают к молодухе,
Чтоб позавидовать её лихим усам.
Лицо... змея бы поперхнулась от испуга
И задрожали бы от страха даже львы!
Толста, как дуб - на муху вскинулась супруга,
Так в бедном пла́тьишке полопалися швы.
Листает книжки постоянно, газетёнки,
Уж лучше б пела, ведьма, Господи прости,
Ведь не должны быть столь затейливы бабёнки,
Вот у меня те многознайки не в чести́.
Ну а когда мадам в обед напрётся лука,
То так воняет... ой, о чём же это я,
Мужьям об жёнах рассуждать, бесспорно, скука,
Поговорим о горькой сути бытия.
Мадам Фошкина
V
Поскачем дальше, снисходительный читатель?
Я болтовнёй своей тебя не утомил?
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Ты не пришёл ещё, а я уже без сил."
Вернёмся к байке про тринадцать хермониток,
Но перед этим осеню себя крестом,
(Убереги меня, Господь, от адских пыток,
Я буду плоть свою обуздывать постом!)
Греховной цифры устрашилися немало,
Но ведь не выгонишь одну из них теперь,
Сёстер не тронули - начальство приказало,
А вот для новых мессалин* закрыли дверь.
* Мессалина - известная своим распутством жена римского императора Клавдия.
Но сами девки о беде - ни сном ни духом,
Себе сновали, как всегда, туда-сюда,
Ценили жизнь в монастыре, по верным слухам,
Хотя скучали по мирскому иногда.
Вели разумно там хозяйства распростые -
Бурёнка тощая, лошадка, куры, сад,
Зимой, бывало, ели супчики пустые,
Но тёплым летом смаковали виноград.
Одежда длинная размером с покрывало
Висела грустно чёрным парусом на них,
Вуалька белая фатою ниспадала,
Обувка - скромная, роскошеств никаких.
В полдённый час сестрицы петь любили хором,
Мне говорили, так чудесно пел тот хор -
Молитвы, песни, хоть мажором, хоть минором -
Что раздувался весь от гордости собор.
Их жития была приличная картина,
Цвести и пахнуть мог бы долго тот цветник,
Но как-то летом в ночь безлунную мужчина
К ним в монастырь через забор легко проник.
Здесь ты подумал: "Ах вы, стервы записные!
Какие шлюхи...", ой, о чём же это я?
Совсем негоже тут писать слова срамные,
Поговорим о горькой сути бытия.
VI
Вот тут не прав ты, негодующий читатель,
Прошу, не делай мне сердитого лица,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"У всякой правды существует два конца."
Не возводи ты всей вины на хермониток,
Никто из них не приглашал того хмыря,
Скажи, кого не совратил бы злата слиток...
(Ой, тайну выдал я до срока, это зря...)
Давай вернёмся к той безлунной летней ночке,
Когда пробрался к хермониткам этот хмырь,
Никто не знал тогда... (Зачем ты бьёшь по почке???!!!)
Что... подведёт он... (Ох!) девиц... под монастырь...
Я так завидую тебе, мой друг… читатель…,
Что ты не здесь... (Отстань!!! Уймись!!!), а где-то там,
Приволоклась ко мне супруга-надзиратель,
(Кыш, сколопендра... Я сейчас тебе задам!!!)
Спустя полчаса...
Ну всё, отделался я чудом от мегеры,
Наверняка опять попёрлась с книжкой в сад,
Как тяжело, когда жена не знает меры,
И как божественно, когда ты не женат.
Запру-ка дверь и отдышусь от передряги...
Нельзя поэта так жестоко прерывать!
Не вынимая из перстов пера-бумаги,
Я так и лягу, весь избитый, на кровать.
Остановился я, несчастный, на моменте,
Где для чего-то заявился к девам хмырь,
(Пардон за кровь мою на этом документе,
Поранил руку мне домашний мой упырь.)
Когда стряпухи за приятным разговором
Несли до трапезной на завтрак всем еду,
То обнаружили верзилу за собором,
Где он справлял, поганец, малую нужду.
Да-да, вот именно, разгневанный читатель,
Струёй поганой он святыню окроплял,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Раз ищешь славы, то устрой большой скандал."
Стряпухи вскрикнули, застывши, как каменья,
И всё глазели на процесс, пока он тёк,
А тот наглец опорожнился без стесненья,
Им подмигнул да и пустился наутёк.
На эти крики прискакали все дурёхи,
Кто, что держал в руках, так то и притащил,
Тарелок-ложек натаскали в суматохе,
Я посмеялся бы, но больно, нету сил.
VII
Незваный гость
Но не побег являлся целью хулигана -
Он у помоста замер прямо на ходу,
Прыжком взобрался на него, как обезьяна,
Чтоб быть предельно у монашек на виду.
Содрал он шляпу, фортель выкинув ногами,
И поклонился, у груди её держа,
А наши дурочки с куриными мозгами
Открыли рты, как будто кот рожал ежа!
Мне говорили, вышел внешностью мерзавец,
Был молод, статен, разодетый в пух и прах,
Иная дама бы сказала, что красавец,
Но я не дама и скажу, что вертопрах.
Его штаны на нём сидели, как влитые,
Камзол парчовый, белоснежные чулки,
Сверкали ярко, словно были золотые,
Его роскошные чудны́е башмаки.
Он распрямился, хермониткам улыбнулся,
Взмахнул руками, как заправский лицедей,
Потом изящно вкруг себя перевернулся
И начал позами смущать простых людей.
Змеёй бесстыдной извивался тот поганец,
Юлой вертелся, наклонялся так и сяк,
Никто не знал, как назывался этот танец,
Бьюсь об заклад, что не кадриль и не гопак*.
* Кадриль и гопак - названия танцев
Рыдали сёстры от восторга без утайки,
Теснясь нестройной чёрно-белою толпой,
Но вдруг посуду уронили, негодяйки,
И понеслись к хмырю, как бык на водопой.
Коварный пакостник, услышав гулкий топот,
Определил, что расстарался он не зря,
Закончил пляс и под мятежный бабий ропот
Стрелою бросился к вратам монастыря.
Внезапно дурень спотыкнулся по дороге,
И тут слетел с него один из башмаков,
Но растеряха путь продолжил без тревоги,
Перемахнул через врата и был таков.
Звучит знакомо аж до боли дело это...
Ну как у нищенки в калошах из стекла -
Теряла всё она, во что была одета,
К тому ж грязнулей и ленивицей слыла.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду Золушку.
VIII
Тогда наивно все подумали, читатель,
Что там дурачился подвыпивший сопляк,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Губа не дура, умный лоб, а сам дурак."
А я в ту глупость не поверил, если честно,
Чай не солома в голове, не сенный стог,
Ну а теперь уже доподлинно известно,
Что это был хоть и не чёрт, но и не бог.
Стучатся в дверь... Чего им надо, дармоедам...
(Степашка, ты?... Ступай, я сплю... Зовёт мадам?...
Да не морочь мне, олух, голову обедом!
Скажи мегере, я уехал по делам.)
Мы продолжаем обсуждать того танцора...
(Да не ломай ты дверь!!! На каторге сгною!!!
Ах, это Вы... У нас не выйдет разговора!
Да из-за Вас я на ногах едва стою!
Вы изнурили мне, мадам, и плоть, и душу!
Обедать с Вами я сегодня не пойду,
Пусть принесут обед сюда, на закусь грушу
И стопку водочки на липовом меду.)
Ушла, проклятая... Итак, мы обсуждаем,
Как попрыгунчик потерял один башмак,
Я посмеялся бы над этим негодяем,
Но мне вчера рассёк губу домашний враг.
А хермонитки наши больше не бежали,
Брели печально, как коровы на забой,
Найдя башмак, вмиг излечились от печали
И над добычею склонились всей гурьбой.
(Степашка, ты?... Принёс обед?... Входи смелее!
А где же водка? Что, мегера не дала?...
Скажи, а груши не нашлось там поспелее?)
Такие грустные, дружок, мои дела.
Степашка
Спустя полчаса...
(Что за обед такой, морковка да капуста,
Суп пересоленный, прозрачный, как вода,
Всё вроде съел, а в животе, как прежде, пусто,
Эй ты, жена, а где нормальная еда?
Не заслужил??? А ну, умолкни, дьяволица!!!
Да без меня бы ты осталась на бобах!
И дёрнул чёрт меня на нищенке жениться!
Живёшь, нахлебница, на мужниных хлебах!...
Твоё приданое спустил я на картишки???
Враньё, неправда, клевета, навет и ложь!
Сама все денежки профу́кала на книжки!
Не приближайся, стой!... А ну, меня не трожь!)
Благодарю за сострадание, читатель...
Вот так бы взять да и сбежать куда-нибудь!
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Уносишь ноги - руки тоже не забудь."
IX
Давай вернёмся к башмаку и тем дурёхам...
Мне говорили, что не виделось конца
Слезам-восторгам, пискам-визгам, ахам-охам
Всего лишь навсего над туфлей наглеца.
Но негодяй наверняка был важной пташкой,
Ведь башмачок-то оказался непростым,
Изящной формы, с каблучком, квадратной пряжкой,
Он был не крашеным, а чисто... золотым!!!
Звучит знакомо аж до боли рифма эта...
Шла речь о чём-то не простом, а золотом...
Яйцо крестьянина?... Не помню я сюжета,
Его там крыса вроде ранила хвостом.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду сказку про Курочку Рябу.
Башмак из злата был увесистый, зараза,
А тот паршивец даже два таких носил,
К тому же следует из нашего рассказа,
Что и на танец у него хватило сил!
Иной мудрец бы подивился странной силе,
Но коль смекалка есть - не нужен острый ум,
Из чьей-то кельи девки простынь притащили
И свой трофей поволокли на ней без дум.
Влачили дурочки башмак в собор родимый,
В пути решая, где хранить им сей предмет,
Желала каждая его себе любимой,
И посему им выпал рок держать совет.
Простая истина нашлась в горячем споре,
Где ложь не справится, там истина солжёт,
Так и остался башмачок стоять в соборе,
Ведь лучше Господа никто не сбережёт.
Ты скверно выглядишь, замученный читатель,
Не заболел ли? Почему усталый вид?
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Болеть не сто́ит, потому что не стои́т."
А ну, взбодрись и не теряй рассказа нитку,
Припасено тут для тебя немало строк,
Терпи стихов моих безрадостную пытку,
Я обещаю, что закончу повесть в срок.
(Степашка, ты? И что на этот раз, зануда?...
Мадам ушла, и ты мясное мне принёс?...
Ты у Полкашки отобрал??? Вот чудо-юдо...
Я голодаю, но зато пирует пёс.
Любезный, ждёт тебя пятак, твоя награда,
А это мясо положи мегере в суп,)
Слуга и пёс - суровых дней моих отрада...
Но пёс лишь лает, а добряк Степашка глуп.
Спокойной ночи, засыпающий читатель,
Ну раз умаялся, так, значит, отдохни,
Пространных виршей я усидчивый маратель,
Но даже я устал от нашей болтовни.
X
Пришло к нам утро, голубое, озорное,
Мы после завтрака, дружок, поговорим,
А настроеньице такое недурное,
Ведь я читателем своим боготворим.
(Степашка, чаю принеси-ка мне, любезный,
И не забудь, сегодня супа я не ем,
Мадам, молчите, разговоры бесполезны,
Когда Вы здесь, то я для Вас и глух, и нем.)
Готов в дороженьку, проснувшийся читатель?
Надеюсь, вдоволь навидался сладких снов?
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Немного сна, и я опять на всё готов."
А хермонитки так и жили безгреховно,
Сверкал в соборе башмачок их золотой,
В одной из ниш его поставили любовно,
И он стоял там, как какой-нибудь святой.
Увы, как водится и в сказке, и в былине,
Недолго длилась распрекрасная пора,
Через неделю, по загадочной причине,
У них затеялась престранная игра.
То молоко из под коровы скиснет сразу,
То неожиданно осыплется забор,
То за́ день солнце не появится ни разу,
То на́ пол статую уронит их собор.
Бельё не сохло, гнили фрукты, дохли куры,
А каша к завтраку сгорала вся дотла,
Носились вихрем наши праведные дуры,
Пытаясь выправить неважные дела.
Но до того рассвирепели те делишки,
Что озвери́лся хермонитский стройный хор,
Теперь от пения их плакали детишки,
А двери сами запирались на запор.
Вдруг две альты́ заблеют, чисто два барана,
Вдруг запевала звонко выдаст петуха,
Вдруг их пресамая высокая сопрана
Так рыкнет басом, что недолго до греха.
Та - пискнет мышью, эта - взвоет серым волком,
А третья вовсе рёв издаст, как бегемот,
Хоть стой под дверью, всё равно не скажешь толком -
Шумит зверинец или хор святой поёт.
XI
Такое чувство, что башмак всему причиной,
Ведь перед ним была картинка хороша,
В святой обители запахло чертовщиной,
Мне это ясно, как и то, что я... - левша!
Дай разобраться мне в последнем эпизоде...
Рукою правой я рисую и пишу,
Тогда правшою называться должен вроде,
Так почему же я подумал про левшу?...
Звучит знакомо аж до боли слово это...
Там или муха на копытах, или вша...
А, это басня знаменитого поэта!
Там таракана подковал слепой левша.*
* Господин Фошкин имеет здесь в виду рассказ Николая Лескова "Левша" ("Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе").
Беда опять волной накрыла хермониток -
Натёрли рясы им подмышки как-то вдруг,
Понять причину вовсе не было попыток,
Но появилася идея у подруг.
Слетели платья надоевшие с сестрёнок
Под тем сиропом, что малы и коротки́,
Вуальки белые спорхнули с головёнок,
Слетели с ножек их простые башмаки.
Здесь ты подумал: "Ведь недаром потаскухи,
Неужто голые ходили по двору́?"
Конечно, нет, но как рассказывают слухи,
Их новый облик был похлеще, чем в миру.
Тебе не верится, скептический читатель?
Тогда продолжить про одёжку мне позволь,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Я платьем нищ, зато манерами - король."
(Мадам, не прячьтесь и за дверью там не стойте...
Когда и с кем про голых баб я говорил?
Своим молчанием меня Вы удостойте,
На Вашу ревность нет ни времени, ни сил.)
XII
Так вот, продолжим мы беседу про одежду,
Как мне печально, не могу и передать,
Ты, всяк читающий, оставь свою надежду,
Что возвернутся к сёстрам тишь да благодать.
Ну а с тряпьём творилась там неразбериха,
Откуда ж новое взялось у них потом?
Ведь обе местные модистка и портниха
Всё отрицали и клялись перед крестом.
На тот вопрос простой доселе нет ответа,
Но если хочешь, опишу их верх и низ,
Упомяну тут все детали туалета,
Как говорят, за ваш пятак - любой каприз.
Итак, с чего же мне начать, с какого боку?
Начну, как водится у прочих, с головы,
Всю правду вывалю, без пошлого намёку,
Довольно с девонек жестокости молвы.
Напоминаю, мой читатель, для проформы,
Что все вуальки полетели за плетень,
Их место занял хрюндебо́бер странной формы,
Его я здесь нарисовал, но вышел пень.
Надень на тыкву где-то среднего размера
Остроконечный чёрный узенький мешок
И прилепи к нему для пущего примера
Полоску твёрдую, пошире, чем вершок*.
* Похоже на описание ведьминской остроконечной шляпы с широкими полями.
Ну что, родименький, представил ту картину?
Увидев это, и с пилюлей не заснёшь,
Да, кстати, надо приказать сменить перину...
(Степашка, с кем ты там? Устроили галдёж…
Сама мадам пришли!... Чего же Вы хотели?
Ах, принесли мне Ваш крыжовенный пирог...
Его я пробовал уже, на той неделе,
Отвратный вид, по вкусу - кожаный сапог...
Мадам, не плачьте... Будто мало мне тут лиха!
Ну хорошо, поднос оставьте у дверей...
Теперь идите... Слышь, Степашка, только тихо,
Возьми и выкинь эту дрянь... да поскорей!)
XIII
Её крыжовенный пирог такая гадость...
Сейчас обсудим новый сестринский наряд
Юнцам зелёным и распутникам на радость,
О нём не зря же с придыханьем говорят.
Готов к сюрпризам, предвкушающий читатель?
Тогда мы пустимся в решительный галоп,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Что б ты не делал, всё равно укусит клоп."
(Степашка, пень глухой, что там у нас с обедом?
Я так и буду дожидаться день-деньской?...
Зови мадам... а я приду за нею следом,
Живот от голода урчит, как зверь какой.
Жены-то нет в столовой... в пику мне, конешно...
Скажи, Степашка, где зловредная мадам?...
Ах, значит, "в комнате рыдают безутешно",
Ну погоди… Сейчас урок ей преподам!
А ну, откройте! Почему Вы не готовы?!...
Что так бледны?... занемогли? Мне это... жаль...
Зачем же врёте, что поели и здоровы?
Не прекословьте и накиньте быстро шаль!
Ну что ж, сегодня я Вам сделаю поблажку,
Но Ваш недуг весьма легко переживу,
Хотя всегда душой радею за Степашку,
А за Полкашку даже волку пасть порву!...
Ну что опять, мадам? Зачем рыдаем снова?
Так я пойду уже?... Остаться с Вами тут?...
Ну по́лно плакать... нет причины, право слово,
Капризы Ваши скоро в гроб меня сведут.)
Ох, сколько тратится на жён душевной силы...
Но разве ценит баба времечко моё?
Как много строчек мной написано бы было
За этот час, что я потратил на неё.
XIV
Уф, я наелся за обедом до икотки,
Мне подремать бы в тишине часок-другой,
Как видно, сдуру перепил медовой водки...
Но ты важнее сна, читатель дорогой.
Про хермониток и наряд их нечестивый
Я всё, что слышал, изложу тебе, дружок,
А ты взамен тогда, как малый справедливый,
Покроешь полностью мой карточный должок.
Плащом служила широченная хламида,
Пристойно-чёрная, с разрезом впереди,
Она была вполне монашеского вида,
Всё прикрывала по бокам и позади.
Когда снимали наши дурочки хламиду,
Всем вспоминалось почему-то слово "мать",
Как не посетовать на горькую планиду*,
Что не позволила мне это увидать.
* Планида (устар.) - судьба, участь
Свезло девицам, что тогда стояло лето,
Не то бы тут же завершился наш сюжет,
И что-то было вроде как на них надето,
Хотя иные бы сказали - вроде нет.
Представь мадамочку, одетую в сорочку,
Чтоб та кончалась где-то в области пупа,
(Пренеприятно провела бы дама ночку,
Зато вот радость охватила бы клопа).
И чтоб сорочка прижималась плотно к телу,
С изрядным вырезом, совсем без рукавов*,
А кто увидит сей пейзаж, тому пострелу
Грозит немедленное вздутие штанов.
* Похоже на описание современной короткой женской майки.
Как видишь, верх по-сатанински непотребный,
Но аппетитный... бывшим грешницам под стать,
Иной распутник бы сказал, что вид волшебный,
А лично я... ну... я не знаю, что сказать.
Бесовской наглости порою нет предела,
Но это цветики, клубничка впереди,
Перехожу логично к нижней части тела,
И посему ты расслабляться погоди.
Давай пониже грустно спустимся глазами,
Там мы увидим... А почти что ничего,
Не поразить меня ни юбкой, ни штанами,
Но сей вещицы не видал я до того.
И всё ж полчасика вздремну, родной читатель,
Устал геройствовать твой верный паладин,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Ты должен спать, когда в постели ты один."
XV
Через некоторое время...
Ах, как безмерно я скучаю по Парижу...
Какой-то шум... Что за осёл шурует там?
Пойду взгляну... Ну и кого же здесь я вижу!
Я вижу здесь свою бесценную мадам.
(Куда идёте, для кого такое платье?...
Что означает "я к соседям, просто так"?...
Играть в шарады*? Сын их будет?... Вот проклятье!
Себе не думайте, жена, я не дурак!!!
Вы изменились как-то странно, непонятно,
Я чую носом, это вовсе не к добру,
Вы не пойдёте, говорю Вам это внятно,
Да я скорее на пороге здесь помру.
Пускай без Вас играют в эти... ну... шарады!...
Куды попёрлась, не пойдёшь ты никуда!!!...
Не говорите мне, чему Вы там не рады,
Вас не для радости я замуж звал сюда.
* Шарады - салонная игра.
Вся причесалась, разоделась, в платье смелом,
Вы для меня так не стараетесь, мадам!
Сидите дома и займитесь лучше делом...
Каким? Неважно, но уйти я Вам не дам.
Пирог состряпайте, уж милость окажите,
Нет, не с крыжовником, а с мясом пожирней,
Всё на обед ушло?... Тогда, мадам, вяжи́те,
Мне нужен шарф, а лучше два, да подлинней.)
Ишь, распустилась мне... И что же с ней творится?
А в этом платьице не так уж и плоха...
О чём я думаю? Она же дьяволица...
Пойду стихи писать, подальше от греха.
XVI
Я возвращаюсь к одеяниям безбожным
Девиц, с которыми случилася напасть,
Мы к ним подъедем с тылу ходом осторожным,
Держись покрепче, чтоб с коняги не упасть.
Представь мадамочку в коротких панталонах,
Ещё короче.... покороче... до конца...
Да-да, короче, чем в борделях и притонах,
Отвисла б челюсть там не только у юнца.
Пренебрегая всеми нормами морали,
Они лепились к заду, словно кожура,
Небесным цветом взоры жадные ласкали
И награждали видом женского бедра.*
* Один в один описание джинсовых шорт.
А также доступ открывался там свободно
К филейной части, а точней сказать, к частям,
Полюбоваться видом мог бы кто угодно,
Что удивляться разгоревшимся страстям!
Зады девиц так впечатлили всех, читатель,
Что их до дырок замусолила молва,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Чем больше задница, тем меньше голова."
Те панталоны были сшиты из дерюги,
А для сорочек взяли тоненькую ткань,
Вот так одеты были девоньки-подруги,
На ум приходит лишь казарменная брань.
Погоревали мы над верхом и над низом,
Над их обувкой лить слезу пришла пора,
Я удивлю тебя ещё одним сюрпризом,
Жизнь на подарочки богата и щедра.
XVII
Стук в дверь...
(Степашка, ты́ опять? Чего тебе, чертяка?
Ах, это Вы, мадам, входите, коль пришли,
Несёте груши? Для меня?... Чудно́, однако!
И где же спелые такие Вы нашли?
Дать Вам газету? Вот, читайте заголовки,
Статьи не надо, лишь пройдитесь по верхам,
У Вас и так ужедерьвсего полно в головке,
А я попроще баб люблю... Вернусь к стихам...
Пардон, мадам... сморозил глупость... сбился с мысли...
Да не люблю я баб!... Ох, что же я несу!
Наверно, голоден, мозги совсем прокисли,
Скажите лучше, а обед в каком часу?
Вы зря смеётесь, мы закончили беседу!
Но у меня есть пожелание одно…
Наденьте платьице..., то смелое, к обеду,
Оно... подходит Вам, мне нравится оно.
Как стол накроют, шлите сразу же Степашку...)
А мы вернёмся к хермонитовским страстям,
Пришпорим славного каурого коняшку
И понесёмся к странным девичьим лаптям.
Что интересного сказать про лапти эти…
Из кожи, белые, а спереди шнурки,
Без каблуков, как носят маленькие дети,
Подошва толстая, и сами велики́.
Везде широкие, в носке и в серединке,
Как называются, история молчит,
Они - не туфли, не калоши, не ботинки,
Да и не лапти вовсе, в целом - грубый вид.*
* По описанию очень напоминает кроссовки.
Тебе не нравится обувка их, читатель?
(Степашка, что там на обед? Опять бульон???)
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Когда не нравится, то молча выйди вон."
XVIII
Теперь, дружок, ты представляешь архиясно
Всё непотребство, что творилось у сестёр,
Вот так живёшь себе спокойно и прекрасно,
Но вдруг приходят разом горе и позор.
Прошлялись дуры в этой, грех сказать, одежде
Ещё неделю, порождая в людях страх,
Молились, пели, суетились - всё, как прежде,
Но план безбожный созревал в их головах.
А как по мне, там всё - от дьявола, читатель,
И не имели девки плана своего,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Раз видишь зад, то он не твой, скорей всего."
Каким-то днём в селе загавкали барбосы,
Услышав шум со стороны монастыря,
Туда проворные неслись без шапок, босы,
Во всю их прыть, и оказалось, что не зря.
Орали куры, ржала лошадь в стойле звонко,
Там не осталось ни соломинки у ней,
Мычала жалобно болезная бурёнка,
Ведь не доили горемыку пару дней.
Пусты́ стояли монастырские лачуги,
В соборе, кельях и садочке - никого,
Два дня проворные крутились по округе,
Но ни следочка, ни платочка - ничего.
Пока проворные туды-сюды метались,
Ища сестёр и копошась в их барахле,
Тринадцать баб того села не досчитались
В своих домишках по одной большой метле!
Как только новость передали тем проворным,
Догадка страшная пронзила их умы,
Помчались прочь они во страхе непритворном,
Неслись, головушки сломя, как от чумы.
Смертельный ужас охватил округу вскоре,
Один вздыхал, второй рыдал, стонал другой,
Все позабыли про башмак в святом соборе
И лишь молились, чтобы к ним пришёл покой...
Покой и нам не повредит сейчас, читатель,
Иссякли силы, и рука уже болит,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Когда нет сил, хотя бы сделай бодрый вид."
XIX
В картину чёткую сложились все детали,
Уже нетрудно тут смекнуть и дураку,
Что хермонитки наши ведьмочками стали,
Пока иные отдыхали на боку.
Чуть позже кумушки шептались на досуге,
Что в небе видели исчезнувших девиц,
На мётлах краденых порхали те подруги,
Своими космами распугивая птиц.
Так увлечённо меж собой они играли,
Что в небе долго раздавался звонкий смех,
Но постепенно растворились в синей да́ли,
И с той поры никто не видел их потех.
Видать-то, может, не видали техсучобабёнок,
Зато слыхали странный хохот по ночам,
А может, люди всё напутали спросонок,
Как хочешь, верь или не верь чужим речам.
Но иногда роняли дьявольские птички
То хрюндебо́бер, то хламиду, то башмак,
Селяне шустро подбирали те вещички,
Потом приезжим уступали за медяк.
(Степашка, ты́ опять? Чего, дурак щербатый?
Мадам зовёт меня? А что, уже обед?
Подай мне зеркало... какой же я косматый...
Приглажу патлы хоть, а то, как людоед...
Как много блюд, мадам... но мне одно забавно -
Здесь не присутствует любимый Вами лук...
Уже не любите? Ну что же, это славно,
А то Вы запахом распугивали слуг.
Обед был чудо как хорош... я (ик!) доволен,
Теперь... ну как бы половчей сказать... мадам...
Да нет, мне не в чем признаваться... нет, не болен...
Извольте ручку приложить к моим губам!
Зачем Вы в сад пошли?... Прогулки Вам полезны?
Тогда и мне полезны, скоро подойду,
Ну а пока, мадам, уж будьте так любезны
Всё это время оставаться на виду.)
Пока жена глядит на розочки-цветочки,
Я эту повесть дописать скорей хочу,
Раз доскакали мы, дружок, до этой строчки,
Ещё глава нам будет точно по плечу.
Ужполночьвечер близится, выносливый читатель,
Ты, может, хочешь полежать и отдохнуть?
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Умою руки и прилягу где-нибудь."
XX
Когда ворам приезжим местный плут в запале
Сболтнул про ту́флю и девиц, сбежавших прочь,
То в монастырь они, бесстрашные, погнали,
Чтоб слиток злата поскорее уволочь.
А дверь соборная была уже открыта...
Когда бегом проникли та́ти* в храм пустой,
То увидали там… огромное копыто
На месте туфельки красивой золотой.
* Тать (устар.) – вор
Оно искрилось в полутьме, красой блистая,
Но красота его не божия была,
В нём углядела злонамеренная стая
Копыто чёрного гигантского козла.
Та мерзопакость красовалась в той же нише,
Где разместили хермонитки свой башмак,
А злато сгинуло, как будто съели мыши,
Вот так попали воры ушлые впросак.
И как бы парни поживиться не хотели,
Всё ж побоялись трогать дьявольский предмет,
Где находилась штука чёртова доселе,
Там и осталась бы пылиться много лет.
Но в ту же ночь без всякой видимой причины
Заполыхал костром готический собор,
Вслед загорелись сараюшки для скотины,
Садочек, кельи, даже каменный забор.
Горело яростно всю ночь, без перерыва,
Огонь бесился лютым зверем досветла,
Спасти собор у местных не было порыва,
Теперь считался он у них приютом зла.
А животины, хоть и бедные умишком,
Удрали скопом на соседние поля,
Их отловили, разобрали по домишкам,
И там темнела только чёрная земля.
Теперь, где глазу было мило и привычно
Увидеть женский хермонитский монастырь,
Там увеличился в размерах неприлично
Богопротивный неухоженный пустырь.
Селяне дали объяснение простое -
Пожар, мол, замысел бесовского ума,
Но, мол, вмешалось провидение святое
И их самих уберегло, и их дома.
Осталось тайной, что доселе не раскрыта -
Какой болван невинный край так обозвал,
Ведь "сен" - святой, "сабо́" - башмак или копыто*,
Тем и накли́кал на сестёр дурной финал.
* Сен-Сабо́ (фр. Saint Sabot) - Святой башмак или Святое копыто
Какое мрачное развитие сюжета -
Святые ведьмы, осквернение, поджог...
Но не печалься, а прими-ка от поэта
Вполне счастливый откровенный эпилог.
Эпилог
Твоё внимание, читатель, мне бесценно,
Ты хочешь знать, как здесь идут мои дела,
Случилось страшное, призна́юсь откровенно,
Моя жена... меня... со мной... переспала!
Да не влюбился я, насмешливый читатель!
Клянусь Степашкой, ну прошу тебя, поверь!
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Сама невинность, но в постели просто зверь."
Мадам заранее продумала победу,
Ходила смирно, как послушная овца,
И ежедневно предлагала мне к обеду
Холодной водочки и жирного мясца.
Но в этот раз обильно устриц подавала,
Они мужчин располагают на амур*,
Да и шампанское несла без интервала,
Я от него и весельчак, и балагур.
* Устрицы издавна считались афродизиаком.
Меня без спросу эта тихая овечка
Взяла насилием в один злосчастный миг,
Она терзала мне рукой... одно местечко,
Да так, что быстро я... готовности достиг.
Была настойчива супруга чрезвычайно,
А я, дурак, по пьяни бабы захотел,
И ненароком, как-то так совсем случайно
Произошло у нас с мадам слиянье тел.
Моя насильница изрядно похудела,
Похорошела, появилась даже стать,
Волосья справила, усы куда-то де́ла,
Хотя, как прежде, любит книжки полистать.
Жена призналась, увлечённая порывом,
Что просмотрела эту рукопись тайком,
Себя винила в темпераменте драчливом
И там мне гладила, где била кулаком.
Ты помнишь день, когда мадам рыдала тяжко,
А я всё принял за болезное нытьё?
Так вот, тогда она и мучилась, бедняжка,
Прочтя главу, где я описывал её...
Теперь в уме одни лишь страсти-вздохи-стоны,
И каждый день в опочивальне чехарда,
Пиит* пал жертвой необузданной горгоны,
Ревнивой музой я покинут навсегда!
* Пиит (устар.) - поэт
В душе скончался романтический мечтатель,
Мне не избавиться от крепких женских пут,
Как поговаривал в Париже мой приятель:
"Доверься бабе, и тебе придёт капут."
Но, если честно, мне не так уж с ней и плохо,
У нас с мадам весьма достойная семья,
А повезёт, то через год родится кроха,
Такой же умный и талантливый, как я.
Вполне возможно, что дождусь беглянку музу
И дар поэта возродится к жизни вновь,
Теперь внимание жены мне не в обузу,
Так пусть в душе сольются гений и любовь.
Ну что ж, прощай, мой конфидент и вдохновитель,
Ты стал мне другом, я вернее не найду...
Меня зовёт к себе домашний совратитель,
(В опочивальню, дорогая? Я иду...)
Конецъ
Лариса Хазанович-Зеленская 